Darth Sergius

Избитая тема насчет питания в армии. Можно бесконечно толочь воду в ступе о том что щас стало лучше, что солдаты питаются хорошо, а на качество еды это не влияет. На продовольственном складе полно продуктов самых разных, но большинство из них солдаты видят только во время проверок. Например сок мы видели 2 раза за 1.5 месяца службы. И оба раза во время проверок. О ней в части знают естественно как минимум за сутки и в части начинается авраал. Солдатов гоняют в 3 раза сильнее обычного. В столовой появляются стаканы, салфетки, вилки, ножи, специи. Повара одеваются в спец одежду вместо грязной подменной формы. Тарелки заполнены полностью а не на треть как обычно. Чтобы солдаты нормально ели проверки нужно устраивать каждую неделю. Я уж молчу про качество еды супы и компоты как вода, мяса на один зуб из тушенки. Вот наша армия. А работать если надо заставляют так как будто ты комплексный обед ешь всегда. Работа же всегда похожа на маразм.

Опубликовано с m.livejournal.com.

Вчера легли усталые и грязные аж ужас помыться никто не дал - медленные типа мы и пофиг что мы зашли в казарму за 5 минут до осмотра. На зарядке сержант чуть не набил морду другому старослужащему - примерный солдат блин что аж по всей части слух пошел. Вечером двое дебилов спалились с телефоном но повели себя как дети а не как мужики - не признавались. Мы отжимались и отжимались пока телефон не нашли. Их чуть не порвали потом но извинились перед отбоем.
Снова постригся. Не совсем по черепу чтобы на присяге нормально выглядеть. Приходила психолог, сказала все, что ни делается - все к лучшему. Я с ней согласен.

Опубликовано с m.livejournal.com.

Седня один из сержантов коего я считал нормальным заставил меня ночью из за того что я не успел подшиться днем потому что наконец дали поговорить с родителями тереть чужим тапочком (!) невыводимые пятна на линолеуме. Комментарии излишни. Это наша армия.

Опубликовано с m.livejournal.com.

Только служа в нашей армии понимаешь весь уровень ее деградации. Даже когда ты попал в хорошую часть в хорошие войска все равно главная задача здесь - сломать тебя как личность сделать из тебя как они говорят боевую единицу. Во всех армиях мира, ну кроме снг, где еще осталась служба по призыву, к солдатам относятся как к таким же людям и только в нашей как к вещам, роботам, на которые если поорать лучше работают.

Прослужив 2 недели я уже понял, что ТАКАЯ армия нашей стране нафиг не нужна.

Опубликовано с m.livejournal.com.

Originally posted by hitrovka at Древняя Москва - уникальный памятник русского градостроительного искусства. 1987. Г. Я. Мокеев.

Даже святое дело получается через известное место в России. Такие мысли приходят, когда пытаешься понять ситуацию с восстановлением кафедрального собора Орла. Напомню, что Петропавловский кафедральный собор Орла, в котором бывали Александр II и Николай II с цесаревичем, куда часто ходил брат Николая - Михаил, живший одно время неподалеку, был взорван большевиками в 1940 году. Только в 1958 году на его фундаменте строится здание для библиотеки имени Крупской (с 1992 - Бунина), странно похожая на бывшее здание храма. Подробная история на вики.



Вид с Борисоглебской улицы (ныне Салтыкова-Щедрина).

И вот несколько лет назад наш губернатор Козлов на встрече с патриархом Кириллом объявил, что кафедральный собор будет восстановлен к юбилею города. Казалось бы можно только радоваться и поначалу все так и было. Через 300 метров от бунинки (орловское разговорное название библиотеки) при финансовой поддержке Единой России, строится новейшая публичная библиотека размером с Российскую государственную. Казалось бы решение очевидно - перевести фонды бунинки в новое здание из аварийного (по своему опыту знаю - книги пахнут плесенью и гнилью), а старое здание даже сносить не придется, а перестроить в собор на своем историческом месте. Среди населения были, конечно, и люди которым и храмы мешают и библиотеку старую им жалко, и то что больше половины красивейших храмов Орёл потерял из-за большевистского режима их совершенно не интересовало. Таких, к счастью, было меньшинство, но чем ближе юбилей тем вялей стали слышаться разговоры архиепископа орловского Пантелеимона о переводе библиотеки. Примерно год назад гром посреди ясного неба - собор восстанавливаем через дорогу, в центральном парке, бунинку не трогаем. Горожане стали возмущаться, это же придется добрую часть парка, где люди массово гуляют на праздники, отдать под храм. Да и половина верующих была также недовольна - наши предки не просто так выбирали места для храмов. Еще на год все заглохло и вот буквально неделю назад новое потрясение - восстанавливаем собор еще дальше - вместо части парка аттракционов, и частного сектора, причем мэр объявил это чуть ли не финальным решением. Стоит ли упоминать что в бюджет не заложены средства ни на расселение, ни на реконструкцию аттракционов, которые не то что переносить, трогать нельзя от ржавчины. Представляете храм на фоне колеса обозрения? А земля под парком не в муниципальной, а в чьей-то собственности. Мало того в нескольких метрах от храма окажется ночной клуб, о тамошнем контингенте вообще говорить не хочется. При этом местная власть на храм не выделяет ни копейки, восстанавливать его хотят исключительно на народные пожертвования. Ладно, не в первой, но почему собор нельзя восстановить на историческом месте, - возникает закономерный вопрос у неравнодушных орловцев. "А здание библиотеки уже тоже памятник", - нагло отвечают нам чиновники.



Ну какой, извините, памятник 1958 года?? В начале 2000-х на центральной улице (!) дом XIX века надстроили 2 этажами и превратили в торговый центр. Что осталось от здания, а что было снесено можно только гадать. Это, видно, не было памятником архитектуры, среди бывшей Болховской улицы, где сплошь дома XIX века. Теперь возмутились депутаты горсовета, - "как это вы так без нас решили строить в парке без нашего ведома? Не будет такого!".


У входа в городской парк.






Современный вид здания библиотеки им. Бунина. Фото sobory.ru.


Складывается нехорошее впечатление, что власти неслучайно не хотят трогать бунинку. Строительство на историческом месте было бы почитанием памяти предков, восстановлением исторической справедливости, одновременно устроило бы всех и было бы просто правильно по банальной логике. Кому нужны две библиотеки на минимальном расстоянии??

Орловские СМИ о восстановлении собора:

http://www.oryol.ru/material.php?id=22561

http://www.orelgrad.ru/2011/05/16/kafedralnyj-sobor-orla-resheno-stroit-v-gorodskom-parke/

Читая Орловские СМИ, в которых часто видишь высказывания главного архитектора Орла, появляется ощущение, что он готов поддержать любое действие властей. Даже если бы они решили снести весь город, он нашел бы и в этом свои плюсы.

Пока что действия орловских властей все больше вызывают недовольство среди населения, даже среди верующих. Но у власть имущих какая то своя, не поддающаяся пониманию, логика. В душе начинает нарастать волнение, что из-за недовольной реакции орловчан на идиотские решения властей, Петропавловский кафедральный собор вообще откажутся восстанавливать...

— 7.05.11 12:22 —

«Наша Великая Победа – это большая загадка» В преддверии Дня победы «Газета.Ru» приводит воспоминания профессора Новосибирского госуниверситета, г. н. с. Института филологии СО РАН Александра Ильича Федорова, который во время войны был воздушным стрелком, старшиной 22-й гвардии Авиации дальнего действия. Он награжден орденом Отечественной войны I степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За оборону Ленинграда». http://www.gazeta.ru/science/2011/05/06_a_3606933.shtml

В продолжение предыдущего поста, сегодня я наткнулся на откровенное интервью ветерана Александра Ильича Федорова. В годы войны он был военным стрелком и тоже помнит настоящие войну, жизнь и поcлевоенные годы.

В первых послевоенных фильмах наших изображали героями, а немцев – дурачками, хотя, если судить по оснащенности и подготовке бойцов, этот образ больше подходил советской стороне.

Я был пятым по счету стрелком-смертником. Немецкие истребители умели стрелять с 1000–800 м, они убивали стрелка-радиста, а потом подходили вплотную и расстреливали наши самолеты. Наша авиация была не готова к бою, а вся тренировка заключалась в обучении режимам полета, взлета и посадки. Убойная сила нашего пулемета ШКАС (Шпитального – Комарицкого авиационный скорострельный) составляла всего 300 м. Из-за его высокой скорострельности между выстрелами возникали большие задержки, а в воздушном бою это равносильно гибели.

Для этого ведущий экипаж, обычно наш, выпускал над целью светящиеся авиабомбы, и тогда издалека нам было видно, что там происходит. Немцы светили в воздух мощными прожекторами. Как только советский самолет попадал в их луч, они открывали огонь, и от него оставался только падающий вертикальный огненный столб. От прямой атаки наш штурман умел уходить в сторону, где стреляли меньше, там мы бросали бомбы и резким снижением уходили из зоны обстрела. Наш командир герой СССР Иван Гармыш был человеком разумным, дорожил своим экипажем и позволял нам уходить от страшного зенитного огня. Зато комиссар, который сам-то даже не летал никогда, все время обвинял нас в трусости. Советская бравада сильно вредила делу как на высшем уровне, так и на местах. Ведь, чтобы защитить Родину, разумнее всего остаться в живых, а не пасть смертью храбрых.

Для сравнения: лучшие пилоты-истребители Александр Покрышкин и Иван Кожедуб каждый сбили более полусотни вражеских самолетов, а немец Эрих Хартман – 352 наших. На советских истребителях У-2 не было вообще никакого оружия – с них вручную сбрасывали бомбы из кабины самолета на немецкие землянки, и сбить их не представляло для немцев никаких проблем. Лозунги советской авиации «летать выше всех и дальше всех» были сплошной бравадой. Чаще всего наши стрелки имели за плечами образование не больше семи-восьми классов. Конечно, нельзя было посылать на войну совсем необстрелянных парней. Когда твой самолет подбили, можно прыгать с парашютом, только если машина уже горит и нет никакой возможности ее спасти. В противном случае ответишь головой: всех струсивших направляли в штрафную роту, где они обычно погибали. А в то время как сотнями тысяч гибли неопытные советские солдаты, наше правительство искало врагов народа и проводило массовые расстрелы среди своих.
В боях под Сталинградом наш полк был разбит: оставалось всего несколько машин, которые надо было перебазировать на другой берег Волги на плотах. Весь город горел, а немцы с бреющего полета расстреливали раненых, которых пытались перевозить через широкую реку на мелких пароходах. Те бросались в воду и тонули, а мы ничем не могли им помочь. В учебниках пишут, что в тот день погибли 43 тысячи жителей, но число жертв гораздо больше: ведь там были не только жители города – к Сталинграду отступали с Украины и с запада России.

Один из наших от бессилия и злобы стал стрелять по немецким истребителям из своего пистолетика. Какой-то мужичок из рабочих пристыдил его: «Вы должны быть в небе, что вы тут делаете?» А что нам было делать? Думаю, что все эти чувства во время войны испытывали не только разбитые немцами авиаторы: в первые годы войны наши силы были несравнимы с вражескими.

Война учила нас беспощадности. Когда мы бомбили немецкое отступление по дороге Бреслау – Берлин, там вместе с солдатами ехали и мирные люди на колясках, и наш радист отказался по ним стрелять. Тогда командир выругал его матом и приказал стрелять мне. Очень тяжело и неприятно потом было вспоминать об этом, но немцы поступали гораздо хуже. Когда нас подорвали на Пулковских высотах, я два дня был в Ленинграде и видел там людей, похожих на тени. Авиаторов кормили неплохо, и мы раздавали хлеб оставшимся в живых мирным жителям, которые голодали, поэтому, куда бы мы ни прилетели, нас всегда ждали местные. «Дядько Сашко, хлиба у мамы нема», – встречал меня мальчонка в украинской деревне. Такая же ситуация была везде по России.

Уже в мирное время я с грустью наблюдал за дальнейшей судьбой некоторых самых лучших людей из нашего полка – командиров, штурманов, пилотов.
Победители оказались не у дел. Штурман Данил Иванович Нагорный, сибиряк из Ишима, был крупной фигурой в авиации – майором, а дома для него нашлась лишь унизительная работа вахтера. Однажды он крепко напился, да и замерз насмерть. Своему командиру, Герою Советского Союза, который тяжело болел после полученных травм, я высылал деньги на дорогие импортные лекарства: его ничтожной пенсии на них не хватало. А ведь если бы не он, едва ли я и другие члены нашего экипажа вернулись бы с войны живыми.

Как это часто бывает, перед праздником по ТВ, СМИ начинаются разнообразные передачи, акции посвященные дню Победы. Почему же меня не покидает чувство фальши, когда очередной деятель показушно благодарит очередного ветерана, у которого спустя 66 лет все еще не налажен быт и т.п. Почему сыпятся одни и те же слова, в которых нет ни капли сочувствия или уважения? С другой стороны и ветераны не все одинаковые. В нашем обществе не принято вспоминать, что среди ветеранов много штабистов, бывших комиссаров и СМЕРШевцев, однако только этим я могу объяснить прошлогоднюю нашумевшую инициативу с плакатами Сталина. Когда ветеран на полном серьезе говорит что роль Сталина в войне была огромна и что он в бою кричал "за Родину, за Сталина" знайте он врет, он был или офицером или комиссаром, который последним шел в бой, шел по трупам солдат, легшими под пулями немцев. Правда это ломает стереотипы о войне? И это отнюдь не мои домыслы или размышления историков о войне. Данный отрывок из книги Никулина Николая Николаевича «Воспоминания о войне». Рукопись этой книги более 30 лет пролежала в столе автора, который не предполагал ее публиковать. Попав прямо со школьной скамьи на самые кровавые участки Ленинградского и Волховского фронтов и дойдя вплоть до Берлина, он чудом остался жив. «Воспоминания о войне» — попытка освободиться от гнетущих воспоминаний. Читатель не найдет здесь ни бодрых, ура-патриотических описаний боев, ни легкого чтива. Рассказ выдержан в духе жесткой окопной правды.

На войне особенно отчетливо проявилась подлость большевистского строя. Как в мирное время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей, так и на фронте происходило то же самое, но в еще более открытой, омерзительной форме. Приведу пример. Из высших сфер поступает приказ: взять высоту. Полк штурмует ее неделю за неделей, теряя множество людей в день. Пополнения идут беспрерывно, в людях дефицита нет. Но среди них опухшие дистрофики из Ленинграда, которым только что врачи приписали постельный режим и усиленное питание на три недели. Среди них младенцы 1926 года рождения, то есть четырнадцатилетние, не подлежащие призыву в армию... «Вперрред!!!», и все. Наконец какой-то солдат или лейтенант, командир взвода, или капитан, командир роты (что реже), видя это вопиющее безобразие, восклицает: «Нельзя же гробить людей!»

Там же, на высоте, бетонный дот! А у нас лишь 76-миллиметровая пушчонка! Она его не пробьет!»... Сразу же подключается политрук, СМЕРШ* и трибунал. Один из стукачей, которых полно в каждом подразделении, свидетельствует: «Да, в присутствии солдат усомнился в нашей победе». Тотчас же заполняют уже готовый бланк, куда надо только вписать фамилию, и готово: «Расстрелять перед строем!» или «Отправить в штрафную роту!», что то же самое. Так гибли самые честные, чувствовавшие свою ответственность перед обществом, люди. А остальные — «Вперрред, в атаку!» «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!» А немцы врылись в землю, создав целый лабиринт траншей и укрытий. Поди их достань! Шло глупое, бессмысленное убийство наших солдат. Надо думать, эта селекция русского народа — бомба замедленного действия: она взорвется через несколько поколений, в XXI или XXII веке, когда отобранная и взлелеянная большевиками масса подонков породит новые поколения себе подобных.

Бедные, бедные русские мужики! Они оказались между жерновами исторической мельницы, между двумя геноцидами. С одной стороны их уничтожал Сталин, загоняя пулями в социализм, а теперь, в 1941-1945, Гитлер убивал мириады ни в чем не повинных людей. Так ковалась Победа, так уничтожалась русская нация, прежде всего душа ее. Смогут ли жить потомки тех кто остался? И вообще, что будет с Россией?

Почему же шли на смерть, хотя ясно понимали ее неизбежность? Почему же шли, хотя и не хотели? Шли, не просто страшась смерти, а охваченные ужасом, и все же шли! Раздумывать и обосновывать свои поступки тогда не приходилось. Было не до того. Просто вставали и шли, потому что НАДО! Вежливо выслушивали напутствие политруков — малограмотное переложение дубовых и пустых газетных передовиц — и шли. Вовсе не воодушевленные какими-то идеями или лозунгами, а потому, что НАДО. Так, видимо, ходили умирать и предки наши на Куликовом поле либо под Бородином. Вряд ли размышляли они об исторических перспективах и величии нашего народа...

Выйдя на нейтральную полосу, вовсе не кричали «За Родину! За Сталина!», как пишут в романах. Над передовой слышен был хриплый вой и густая матерная брань, пока пули и осколки не затыкали орущие глотки. До Сталина ли было, когда смерть рядом. Откуда же сейчас, в шестидесятые годы, опять возник миф, что победили только благодаря Сталину, под знаменем Сталина? У меня на этот счет нет сомнений. Те, кто победил, либо полегли на поле боя, либо спились, подавленные послевоенными тяготами. Ведь не только война, но и восстановление страны прошло за их счет. Те же из них, кто еще жив, молчат, сломленные. Остались у власти и сохранили силы другие — те, кто загонял людей в лагеря, те, кто гнал в бессмысленные кровавые атаки на войне. Они действовали именем Сталина, они и сейчас кричат об этом. Не было на передовой: «За Сталина!». Комиссары пытались вбить это в наши головы, но в атаках комиссаров не было. Все это накипь...

Карательные органы работали у нас прекрасно. И это тоже в наших лучших традициях. От Малюты Скуратова до Берии в их рядах всегда были профессионалы, и всегда находилось много желающих посвятить себя этому благородному и необходимому всякому государству делу. В мирное время эта профессия легче и интересней, чем хлебопашество или труд у станка. И барыш больше, и власть над другими полная. А в войну не надо подставлять свою голову под пули, лишь следи, чтоб другие делали это исправно.

Войска шли в атаку, движимые ужасом. Ужасна была встреча с немцами, с их пулеметами и танками, огненной мясорубкой бомбежки и артиллерийского обстрела. Не меньший ужас вызывала неумолимая угроза расстрела. Чтобы держать в повиновении аморфную массу плохо обученных солдат, расстрелы проводились перед боем. Хватали каких-нибудь хилых доходяг или тех, кто что-нибудь сболтнул, или случайных дезертиров, которых всегда было достаточно. Выстраивали дивизию буквой «П» и без разговоров приканчивали несчастных. Эта профилактическая политработа имела следствием страх перед НКВД и комиссарами — больший, чем перед немцами. А в наступлении, если повернешь назад, получишь пулю от заградотряда. Страх заставлял солдат идти на смерть. На это и рассчитывала наша мудрая партия, руководитель и организатор наших побед. Расстреливали, конечно, и после неудачного боя. А бывало и так, что заградотряды косили из пулеметов отступавшие без приказа полки. Отсюда и боеспособность наших доблестных войск.

… Война — самое большое свинство, которое когда-либо изобрел род человеческий. Подавляет на войне не только сознание неизбежности смерти. Подавляет мелкая несправедливость, подлость ближнего, разгул пороков и господство грубой силы... Опухший от голода, ты хлебаешь пустую баланду — вода с водою, а рядом офицер жрет масло. Ему полагается спецпаек да для него же каптенармус ворует продукты из солдатского котла. На тридцатиградусном морозе ты строишь теплую землянку для начальства, а сам мерзнешь на снегу. Под пули ты обязан лезть первым и т. д. и т. п. Но ко всему этому быстро привыкаешь, это выглядит страшным лишь после гражданской изнеженности. А спецпаек для начальства — это тоже историческая необходимость.

… Штаб армии находился километрах в пятнадцати в тылу. Там жили припеваючи... Лишали иллюзий комсомолок, добровольно пришедших на фронт «для борьбы с фашистскими извергами», пили коньяк, вкусно ели... В Красной армии солдаты имели один паек, офицеры же получали добавочно масло, консервы, галеты. В армейские штабы генералам привозили деликатесы: вина, балыки, колбасы и т. д. У немцев от солдата до генерала меню было одинаковое и очень хорошее. В каждой дивизии была рота колбасников, изготовлявшая различные мясные изделия. Продукты и вина везли со всех концов Европы. Правда, когда на фронте было плохо (например, под Погостьем) и немцы, и мы жрали дохлых лошадей.

Много я видел убитых до этого и потом, но зрелище Погостья зимой 1942 года было единственным в своем роде! Надо было бы заснять его для истории, повесить панорамные снимки в кабинетах всех великих мира сего — в назидание. Но, конечно, никто этого не сделал. Обо всем стыдливо умолчали, будто ничего и не было.

Трупами был забит не только переезд, они валялись повсюду. Тут были и груды тел, и отдельные душераздирающие сцены. Моряк из морской пехоты был сражен в момент броска гранаты и замерз, как памятник, возвышаясь со вскинутой рукой над заснеженным полем боя. Медные пуговицы на черном бушлате сверкали в лучах солнца. Пехотинец, уже раненый, стал перевязывать себе ногу и застыл навсегда, сраженный новой пулей. Бинт в его руках всю зиму трепетал на ветру.

В лесочке мы обнаружили тела двух групп разведчиков. Очевидно, во время поиска немцы и наши столкнулись неожиданно и схватились врукопашную. Несколько тел так и лежали, сцепившись. Один держал другого за горло, в то время как противник проткнул его спину кинжалом. Другая пара сплелась руками и ногами. Наш солдат мертвой хваткой, зубами ухватил палец немца, да так и замерз навсегда. Некоторые были разорваны гранатами или застрелены в упор из пистолетов.

Штабеля трупов у железной дороги выглядели пока как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось все, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании — в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев 1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках («клешах»). Выше — сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе-феврале сорок второго. Еще выше — политбойцы в ватниках и тряпичных шапках (такие шапки давали в блокадном Ленинграде). На них — тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались трупы солдат многих дивизий, атаковавших железнодорожное полотно в первые месяцы 1942 года. Страшная диаграмма наших «успехов»! Но все это обнажилось лишь весной, а сейчас разглядывать поле боя было некогда. Мы спешили дальше. И все же мимолетные, страшные картины запечатлелись в сознании навсегда, а в подсознании — еще крепче: я приобрел здесь повторяющийся постоянно сон — горы трупов у железнодорожной насыпи.

… В запасном полку мне не пришлось понежиться. Недолгое пребывание там началось с мероприятия стратегического значения. Начальство приказало: «Возьми трех солдат и оборудуй сортир для офицерской столовой!» Солдаты оказались узбеками и ни бельмеса не понимали по-русски. Руководить ими было сущее наказание. Главное, они не понимали цели нашего строительства. Все же часа через три чудо архитектуры было готово. Мы вырыли яму, положили настил с тремя отверстиями и оплели частокол еловыми ветвями для изоляции кабинета задумчивости. После чего я смог наглядно объяснить узбекам, что они сооружали. В благодарность за службу начальник столовой дал нам большой чан с объедками, оставшимися от офицерского завтрака. Мы сожрали их с восторгом, несмотря на окурки, изредка попадавшиеся в перловой каше.

… После ужина, едва не засыпая от усталости, мы слушали полковника, специально приехавшего из политуправления армии. Благоухая коньячным ароматом, он обратился к нам: «Геррои! Взяли, наконец, эту высоту!! Да мы вас за это в ВКПб без кандидатского стажа!!! Геррои! Уррра!!!» Потом нас стали записывать в ВКПб.
— А я не хочу... — робко вымолвил я.
— Как не хочешь? Мы же тебя без кандидатского стажа в ВКПб.
— Я не смогу...
— Как не сможешь? Мы же тебя без кандидатского стажа в ВКПб?!
— Я не сумею...
— Как не сумеешь!? Ведь мы же тебя без кандидатского...
На лице политрука было искреннее изумление, понять меня он был не в состоянии. Зато все понял вездесущий лейтенант из СМЕРШа:
— Кто тут не хочет?!! Фамилия?!! Имя?! Год рождения?!! — он вытянул из сумки большой блокнот и сделал в нем заметку. Лицо его было железным, в глазах сверкала решимость:
— Завтра утром разберемся! — заявил он.
Вскоре все уснули. Я же метался в тоске и не мог сомкнуть глаз, несмотря на усталость: «Не для меня взойдет завтра солнышко! Быть мне японским шпионом или агентом гестапо! Прощай, жизнь молодая!»... Но человек предполагает, а Бог располагает: под утро немцы опять взяли высоту, а днем мы опять полезли на ее склоны. Добрались, однако, лишь до середины ската... На следующую ночь роту отвели, и было нас теперь всего шестеро. Остальные остались лежать на высоте, и с ними лейтенант из СМЕРШа, вместе со своим большим блокнотом. И посейчас он там, а я, хоть и порченый, хоть убогий, жив еще. И беспартийный. Бог милосерден.

Победа 1945 года! Чего ты стоила России? По официальным данным — 20 миллионов убитых, по данным недругов — 40 и даже более. Это невозможно даже представить! Если положить всех плечом к плечу рядом, то они будут лежать от Москвы до Владивостока! Миллионы и десятки миллионов — звучит достаточно абстрактно, а когда видишь сто или тысячу трупов, искромсанных, втоптанных в грязь, — это впечатляет. Сейчас мы склоняем и спрягаем в печати и по радио цифру 20 миллионов, даже вроде кокетничаем ею и хвастаемся, упрекая западных союзников в том, что они потеряли меньше. А когда речь заходит о конкретных событиях, о Погостье, Синявино и тысячах других мест на других фронтах, мы замолкаем. Конкретные факты ошеломляют, рассказывая о них, надо называть конкретных виновников событий, а они пока еще живы. Так и молчим, а война выглядит в газетах и мемуарах даже очень прекрасно.

О глобальной статистике я не могу судить. 20 или 40 миллионов, может, больше? Знаю лишь то, что видел. Моя «родная» 311-я стрелковая дивизия пропустила через себя за годы войны около 200 тысяч человек. (По словам последнего начальника по стройчасти Неретина.) Это значит 60 тысяч убитых! А дивизий таких было у нас более 400. Арифметика простая... Раненые большей частью вылечивались и опять попадали на фронт. Все начиналось для них сначала. В конце концов, два-три раза пройдя через мясорубку, погибали. Так было начисто вычеркнуто из жизни несколько поколений самых здоровых, самых активных мужчин, в первую очередь русских. А побежденные? Немцы потеряли 7 миллионов вообще, из них только часть, правда, самую большую, на Восточном фронте. Итак, соотношение убитых: 1 к 10, или даже больше — в пользу побежденных. Замечательная победа! Это соотношение всю жизнь преследует меня как кошмар. Горы трупов под Погостьем, под Синявино и везде, где приходилось воевать, встают передо мною. По официальным данным на один квадратный метр некоторых участков Невской Дубровки приходится 17 убитых. Трупы, трупы...

Почему же так? Разве не могло быть иначе? Ведь столько сил и средств тратилось перед войной на армию! Теперь уже не скрывают, что сил в начале войны у нас было достаточно. Танков даже больше, чем у немцев. Не все, правда, новые, но для обороны больше, чем нужно. И самолетов немало, но мы умудрились потерять в первый же день войны 2 тысячи машин на аэродромах, на земле! Одним словом, как всегда, был развал, головотяпство, негодная организация.

… Сволочь, которая вылезла в начальство, будет сопротивляться. Почувствовав опасность, объединится и со страшной силой будет отстаивать свой кусок пирога. На войне те же дела оплачивались солдатскими жизнями. Хозяин из Москвы, ткнув пальцем в карту, велит наступать. Генералы гонят полки и дивизии, а начальники на месте не имеют права проявить инициативу. Приказ: «Вперед!», и пошли умирать безответные солдаты. Пошли на пулеметы. Обход с фланга? Не приказано! Выполняйте, что велят. Да и думать и рассуждать разучились. Озабочены больше тем, чтобы удержаться на своем месте да угодить начальству. Потери значения не имеют. Угробили одних — пригонят других. Иногда солдаты погибали, не успев познакомиться перед боем. Людей много. А людей этих хватают в тылу, на полях, на заводах, одевают в шинели, дают винтовку и — «Вперед!» Растерянные, испуганные, деморализованные, они гибнут как мухи. В том же 1943 году под Вороново видел я пехотинца — папашу лет сорока, новобранца, который полз, не поднимая головы, вдоль передовой, явно не зная куда, потеряв направление. Я крикнул ему: «Куда ты, солдат!?», а он мне: «Дяденька, где кухня второго батальона?» (Это мне-то, 18-летнему мальчишке!) Ему было на все наплевать. Был он голодный, растерянный и испуганный. Какой уж тут бой! Привыкли мы к этому: солдаты — умирать, начальство — гробить.

…Великий Сталин, не обремененный ни совестью, ни моралью, ни религиозными мотивами, создал столь же великую партию, развратившую всю страну и подавившую инакомыслие. Отсюда и наше отношение к людям. Однажды я случайно подслушал разговор комиссара и командира стрелкового батальона, находившегося в бою. В этом разговоре выражалась суть происходящего: «Еще денька два повоюем, добьем оставшихся и поедем в тыл на переформировку. Вот тогда-то погуляем!»

… Впрочем, война всегда была подлостью, а армия, инструмент убийства — орудием зла. Нет и не было войн справедливых, все они, как бы их не оправдывали, — античеловечны. Солдаты же всегда были навозом. Особенно в нашей великой державе и особенно при социализме.

Вспоминаю еще один эпизод времен войны. Одному генералу, командовавшему корпусом на ленинградском фронте, сказали: «Генерал, нельзя атаковать эту высоту, мы лишь потеряем множество людей и не добьемся успеха». Он отвечал: «Подумаешь, люди! Люди — это пыль, вперед!» Этот генерал прожил долгую жизнь и умер в своей постели. Вспоминается судьба другого офицера, полковника, воевавшего рядом с ним. Полковник командовал танковой бригадой и славился тем, что сам шел в атаку впереди всех. Однажды в бою под станцией Волосово связь с ним была потеряна. Его танк искали много часов и наконец нашли — рыжий, обгоревший. Когда с трудом открыли верхний люк, в нос ударил густой запах жареного мяса.

Не символична ли судьба двух этих полководцев? Не олицетворяют ли они извечную борьбу добра и зла, совести и бессовестности, человеколюбия и бесчеловечности? В конце концов добро победило, война закончилась, но какой ценой? Время уравняло двух этих полководцев: в Санкт-Петербурге есть улица генерала и рядом с ней — улица полковника-танкиста.

… Поразительная разница существует между передовой, где льется кровь, где страдание, где смерть, где не поднять головы под пулями и осколками, где голод и страх, непосильная работа, жара летом, мороз зимой, где и жить-то невозможно, — и тылами. Здесь, в тылу, другой мир. Здесь находится начальство, здесь штабы, стоят тяжелые орудия, расположены склады, медсанбаты. Изредка сюда долетают снаряды или сбросит бомбу самолет. Убитые и раненые тут редкость. Не война, а курорт! Те, кто на передовой — не жильцы. Они обречены. Спасение им — лишь ранение. Те, кто в тылу, останутся живы, если их не переведут вперед, когда иссякнут ряды наступающих. Они останутся живы, вернутся домой и со временем составят основу организаций ветеранов. Отрастят животы, обзаведутся лысинами, украсят грудь памятными медалями, орденами и будут рассказывать, как геройски они воевали, как разгромили Гитлера. И сами в это уверуют! Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб и кто действительно воевал! Они представят войну, о которой сами мало что знают, в романтическом ореоле. Как все было хорошо, как прекрасно! Какие мы герои! И то, что война — ужас, смерть, голод, подлость, подлость и подлость, отойдет на второй план. Настоящие же фронтовики, которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, будут молчать в тряпочку. А начальство, которое тоже в значительной мере останется в живых, погрязнет в склоках: кто воевал хорошо, кто плохо, а вот если бы меня послушали!

Но самую подлую роль сыграют газетчики. На войне они делали свой капитал на трупах, питались падалью. Сидели в тылу, ни за что не отвечали и писали свои статьи — лозунги с розовой водичкой. А после войны стали выпускать книги, в которых все передергивали, все оправдывали, совершенно забыв подлость, мерзость и головотяпство, составлявшие основу фронтовой жизни. Вместо того, чтобы честно разобраться в причинах недостатков, чему-то научиться, чтобы не повторять случившегося впредь, — все замазали и залакировали. Уроки, данные войной, таким образом, прошли впустую.

Полностью книгу Николая Никулина "Воспоминания о войне" можно прочитать здесь:
http://vozvr.ru/ru-ru/документы/монографии.aspx

Имя Горького в настоящее время связано с каждым городом в России. В любом более-менее крупном городе обязательно наряду с Ленина, есть улица Горького, Максима Горького, переулок, проспект и т.п. Зачастую самые старые улицы городов носят имя буревестника революции. И это только в городах, где Горький даже никогда не был. Что уж говорить о его родном городе. Древнему Нижнему Новгороду выпала участь – одновременно почётная и тягостная — родины знаменитого писателя, настоящее имя которого Алексей Максимович Пешков. Одни пожинали на ниве его прославления богатый урожай званий и гонораров. Другим приходилось платить своего рода дань - жить с неизменным «горьким» привкусом ко многому, что их окружало и окружает.

Так было на рубеже XIX-XX веков, в пору навязанной обществу моды на автора «Песни о Буревестнике». Так стало с конца двадцатых, когда вернувшийся из эмигрантского небытия писатель был стремительно поднят на щит сталинским агитпропом. Как и всюду, в нижегородской печати произошел всплеск славословий, горьковская тема стала сквозной. В 1928 году открылся Государственный музей А.М. Горького. В 1932-м в его честь переименовали сам город с более чем семивековой историей, что немедленно вызвало цепную реакцию других переименований. Вмиг «Горьковскими» стали ведущая областная газета, крупнейший в СССР автогигант, искони называвшийся «НАЗ», со слов «Горьковский» теперь начинались наименоания всех вузов, предприятий, театров и т.д.

Культ Горького развернулся во всю ширь. Почти в неизменном виде сохраняется он и сегодня, несмотря на, казалось бы, состоявшуюся десталинизацию страны, старт которой дал еще Н.С. Хрущев и которая усилиями кинематографа и СМИ продолжается до сих пор.

Горький Новгород

Сегодня в Нижнем Новгороде три горьковских музея — музей детства «Домик Каширина», литературный, Дом-музей. В честь пролетарского классика переименованы площадь (бывшая Новая), улица в центре (бывшая Полевая), улица в Канавине (Пирожниковская). Набивший оскомину псевдоним носят драматический театр - в прошлом Городской Николаевский, педагогический университет, городская детская библиотека, центральная библиотека в Сормове; есть и библиотека имени Алеши Пешкова. С тем же псевдонимом живут круизный четырехпалубный теплоход, железная дорога, одна из крупнейших в стране, детская железная дорога. Почетному прозвищу Буревестник воздают должное кинотеатр, станция метрополитена. Угадайте, как будет называться строящаяся станция метро, первая в нагорной части? Правильно, «Горьковская». Многочисленные объекты помельче вроде клуба речного порта им. Горького, конечно, не в счет. То же и на периферии. В Павловском районе появился медико-инструментальный завод имени Горького, в Борском — стекольный. Число «горьких» улиц, ДК, библиотек и прочая в иных городах и весях области не поддается учету. Горькая картина была бы неполной без монументов. С 1952 года на площади Горького высится 7-метровый памятник молодому Буревестнику Революции. Еще тройка бронзовых изваяний — в здании мэрии, на волжском откосе, в парке Кулибина. Остальные именитые уроженцы земли нижегородской - Павел Мельников-Печерский, Борис Садовской, Василий Розанов, да мало ли их - не удостоены не то что памятника - подчас скромной памятной доски.

К дням рождения и смерти прославленного на все лады земляка в Нижнем организуются «Горьковские чтения», причем в юбилеи очень пышные, с приглашением иностранцев. Музеи и библиотеки проводят дни открытых дверей и выставки. Начинает кампании сообщество горьковедов, подхватывают официальные инстанции.

По инерции о Горьком пишут и последние из могикан большого советского горьковедения (вроде Вадима Баранова), норовящие дать отповедь хоть самому Солженицыну. Пишут и журналисты уходящей формации, впитавшие идеи непогрешимости и космической беспредельности горьковского творчества со школьной скамьи. Панегирики в прессе могут выйти даже за подписью первых лиц губернии. Организуется это, видимо, для табуирования любой дискуссии о Горьком. Чтоб никому больше и в голову не пришло говорить о «великом» неуважительно.

Не удивительно, что любое критическое высказывание о Буревестнике корпорацией краеведов, да и официальными инстациями принимается в штыки. Один лишь пример: мою небольшую статью «Кому сегодня нужен «великий» Максим Горький?», опубликованную на волне гласности в городской газете «Нижегородский рабочий», теперь демонстрируют на слайдах во время горьковских мероприятий как возмутительный образчик плохого тона. Мол, вот до чего докатился!

Психоз по заказу?

О мотивах, побуждающих апологетов до последней капли чернил биться за особый статус автора «Челкаша» и «На дне», поговорим ниже. А пока уже в который раз зададимся вопросом: а был ли Горький великим, каким его подавали и стремятся подавать сегодня всеми правдами и неправдами? Был ли он великим художником слова? Великим мыслителем, гуманистом, патриотом?

Оговорюсь, что не изучал про Горького всего, до последнего факта и последней печатной строчки. Но нужно ли знать все о клюкве, чтобы понять, что она кислая? Предлагаемые заметки — не горьковеда, а рядового читателя. Просто русского человека. Пишу о том, что чувствовал, читая с малых лет обязательные в школе рассказы и пьесы, что думал, оценивая те или иные поступки именитого земляка, а позднее, как воспринимал суждения о нем собратьев по перу и просто соотечественников, чьи вкус и мнение уважал.

В литературе Алексей Пешков-Горький дебютировал рассказами о подонках общества. Публика была ошарашена восторженным гимном босячеству, которого автор наделил необыкновенными и возвышенными качествами — независимостью, гордостью, душевной щедростью. Горьковский босяк был одновременно и укором, и протестом, и социальный фон, на котором тот выступал, рисовался в исключительно мрачных красках.

Левая пресса, которая, по свидетельству Ивана Солоневича, вся была еврейской, и радикальная интеллигенция встретили челкашей с восторгом. «Могуч и оригинален художественный талант Максима Горького, - писал в 1898 году критик Поссе, - нова и оригинальна та действительность, которая, преломившись в его сознании, переливается в нашем сознании таким поразительным разнообразием красок».

«Такого раболепного преклонения, такой сумасшедшей моды, такой безмерной лести не видели ни Толстой, ни Чехов, - комментировал феномен горьковского успеха другой критик, Дмитрий Философов.

В наблюдении схвачена суть. Переполох, вызванный публикацией первых же рассказов нижегородского выскочки, Философов справедливо именует лестью и модой, сопровождая оценку прилагательными «безмерный» и «сумасшедший». Речь именно о моде, а точнее, психозе.

Причины последнего крылись в настроениях, овладевших во второй половине XIX века радикальными слоями интеллигенции и проявившихся, с одной стороны, в нигилистическом отношении к власти и стране в целом, а с другой, - в симпатиях к ее разрушителям вплоть до террористов. Вспомним оправдание судом присяжных (под напором прогрессивной печати) Веры Засулич, ранившей из револьвера петербургского градоначальника. Или восторги тех же кругов по адресу другой террористки, Марии Спиридоновой, застрелившей жандармского офицера.

Настроения возникали не стихийно. На это работала громадная пресса, а на ту проливался обильный золотой дождь. Пешков-Горький уловил поветрие. И сделав на него ставку, не просчитался. К началу XX века он стал знаменитым. И сказочно богатым.

Окающий агитатор

Трудно плыть против течения. Многие поверили в подлинность и народность горьковского дарования, которое «выше Пушкина». Даже прозорливец Лев Толстой на первых порах писал в дневнике: «Был Горький. Очень хорошо говорил. Настоящий человек из народа». Даже правый публицист Михаил Меньшиков поддался психозу, написав в «Новом времени»: Из глубин народных пришел даровитый писатель и сразу покорил себе всю читающую Россию».

Позже тот и другой разглядят сущность нижегородского мещанина, вознесенного на гребень славы. В 1903 году Толстой запишет в дневнике: «Горький — недоразумение», а по поводу пьесы на дне спросит без обиняков: «Зачем вы это написали?». Известны слова Толстого, сказанные Чехову: «Горький — злой человек... У него душа соглядатая, он пришел откуда-то в чужую ему, Ханаанскую землю, ко всему присматривается, всё замечает и обо всем доносит какому-то своему богу. А бог у него урод».

Дмитрий Философов верно заметил, что «социал-демократия изжевала Горького без остатка». Если вдуматься, оценка по сути близка к толстовской. Оба обнаруживают превращение писателя в агитатора. Толстой говорит о служении идолу, который «урод», Философов — о партийной тенденциозности.

Иными словами, в том, что писал Алексей Максимович в молодости и зрелости, не было жизненной правды, а была пропаганда. Причем, пропаганда не в пользу родного, не в защиту собственного народа, не в помощь воюющему с внешним врагом Отечеству, а во имя целей прямо противоположных.

Не важно, что слог был топорным, а образы - фальшивыми. Ангажированная критика все без разбору провозглашала гениальным. Легко объяснить феномен горьковской славы, «беспримерной по незаслуженности», по выражению Бунина. Просто кто-то использовал громкое имя в качестве тарана для разрушения государства и весьма в этом преуспел.

Нужно время, чтобы взгляд стал шире. Уже в эмиграции честный русский писатель Борис Зайцев будет определять стиль горьковских книг словами «ходули и слащавость», «литературно Буревестник его убог», «врожденная аляповатость и вульгарность», «внутренняя безвкусица, цинизм».

А уж сколько язвительных строк посвятил горьковскому слогу и вкусу Иван Бунин — величайший из русских стилистов. Досталось от нобелевского лауреата и нашумевшим в свое время «Песням», и фальшиво-романтическим рассказам. Да и личности их автора тоже. С сарказмом писал Бунин о придуманной биографии Горького, театральности его поведения, превращении из новичка, стыдившегося своей безграмотности, в склонного к конъюнктуре литературного дельца, в любящего роскошь сибарита, вальяжного и нетерпимого литературного сановника.

Горький и Розенберг

Современники и биографы не раз писали про слухи, упорно циркулировавшие в Петрограде в голодную и холодную зиму 1918 года. Говорили о скупке Горьким у голодающих столичных интеллигентов дорогого антиквариата, о бесконтрольном дележе при его попустительстве, после назначения на пост председателя оценочно-антикварной комиссии, громадных конфискованных ценностей — уникальных картин, бронзы, фарфора, ковров и т.п.

Да, бессребреником Горький точно не был. Как и подлинным гуманистом. Насколько соответствует истине его будто бы частое заступничество за арестованных ЧК, его ходатайства перед всесильным Дзержинским и даже Лениным? Возможно, за кого-то из своих и заступался гуманист. А вот краевед Мила Смирнова в своей книге приводит иной факт. Однажды к Горькому на квартиру пришел несчастный, у которого арестовали близкого человека. Классик с раздражением слушал, слушал и вдруг закричал на просителя, мол, надоели вы мне со своими жалобами...

Россию и русских он не любил. Исторический романист Марк Алданов за присущую Горькому русофобию сравнил его с маркизом де Кюстином. И подобных оценок было много. Уже после второй мировой войны Иван Солоневич, анализируя причины краха Третьего рейха, называл в их числе и отношение нацистов к русским как унтерменшам. Черпались же такие клише из обличительной русской литературы.

В том числе и сочинений Горького, рано вобравшего агрессивные идеи Ницше и Шпенглера, презиравшего российское прошлое («унылые тараканьи странствования, которые мы называем русской историей») и создавшего вслед за Салтыковым-Щедриным галерею отталкивающих русских типов — жителей одного большого «городка Окурова».

Солоневич пишет, что «мысли партайгеноссе Розенберга почти буквально списаны с партийного товарища Максима Горького». Но в 1941-м нацистов ожидал сюрприз: с ними воевали не Обломовы, Каратаевы и горьковские «лишние люди», а реальные русские, которые вскоре отпраздновали Победу в Берлине.

Свой среди чужих

Защищать униженных и оскорбленных всегда похвально. Но у Горького такая защита была на удивление однобокой. Всю жизнь он был ярым борцом против антисемитизма. Писал статьи и памфлеты, организовывал коллективные письма. О многом говорит круг его нижегородских знакомых и ближайших сотрудников: семейство Свердловых, издатель «Нижегородского листка» Евсей Ещин, будущий глава ОГПУ Генрих Ягода. Не настоящее ли имя последнего — Енох Гершонович Иегуда — надоумило писателя взять себе вполне ветхозаветный псевдоним — Иегудил Хламида?

Горький преклонялся перед кем угодно. Но для собственного народа, Отечества у него не находится ни любви, ни добрых слов, ни жалости. Очернение родного племени и отчего дома — вот его страсть.

В революцию 1905 года Буревестник среди заговорщиков и отъявленных террористов. И провокаторов. В канун 9 января на горьковской квартире укрывается Григорий Гапон, однако вскоре Горький напишет воззвание с обвинениями в кровопролитии не провокаторов, а Николая II. Темная история... В декабре та же квартира, охраняемая кавказцами, становится местом, куда свозится оружие для революционных боевиков. После подавления кровавых беспорядков Горький бежит в США, где развертывает кампанию против России. Потом с комфортом и надолго поселяется на Капри.

Получив амнистию по случаю 300-летия Дома Романовых, наш диссидент возвращается к родным пенатам, но с началом мировой войны вновь берется за свое. Теперь он в рядах деятельных пораженцев. Для Горького, как и Ленина, русское правительство – враг прогресса, а кайзер Вильгельм – меньшее из двух зол. Главное — добиваться поражения «царизма».

Накануне и вскоре после революции Буревестник напишет две характерные для него статьи, о евреях и о русских. Не хочу бросить в кого-то камень. У каждого народа есть привлекательные черты и, возможно, отталкивающие, есть хорошие люди и плохие. Но здесь мы сталкиваемся с вызывающей односторонностью, предвзятостью. Воспиятие Горького - пример черно-белого видения, без полутонов и оттенков.

Из статьи «О евреях»:

«Меня изумляет духовная стойкость еврейского народа, его мужественный идеализм, необратимая вера в победу добра над злом, в возможность счастья на земле». Или: «Я уверен, что мораль иудаизма помогла бы нам побороть этого беса (пассивного анархизма. - Авт.), если мы хотим побороть его».

Зато в эссе 1922 года «О русском крестьянстве» другие взгляд, тон, лексика. «Тяжелый русский народ, лениво, нерадиво и бесталанно лежащий на своей земле» - вот приговор пролетарского классика нашим предкам, нашему национальному характеру. В той гнусной и до предела русофобской статье русское крестьянство, одухотворенное Православием, создавшее «на своей земле» самобытную культуру, взрастившее и Ломоносова, и Есенина, бывшее на протяжении девяти веков кормильцем и защитником Отечества, безропотно, но, как правило, вполне сознательно несшее бремя государственных обязанностей во имя строительства – для себя и своего потомства - крепкой державы под скипетром царя, рисуется склонным к изощренной жестокости и садизму. Русский, по Горькому, - дикарь, равнодушный к чужому страданию, хитрый ханжа с показной религиозностью. Отталкивающий национальный тип. Не то, что европейцы и уж тем более евреи.

В красном терроре, развязанным интернациональным сбродом и залившим Россию кровью, Горький винит исключительно имманентную жестокость русского человека. Цитата: «Я очертил среду, в которой разыгрывается трагедия русской революции. Это — среда полудиких людей. Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа. Когда в «зверствах» обвиняют вождей революции... я рассматриваю эти обвинения как ложь и клевету».

«Черти драповые...»

Солженицын описывает, как во время приснопамятной поездки в 1929 году на Соловки к гуманисту прорвался заключенный подросток, рискнувший рассказать правду о концлагере смерти — о «жердочках», «комариках», расстрелах. Горький выслушал, но и пальцем не пошевелил. Зато, как пишет исследователь Альберт Максимов со ссылкой на воспоминания бывшего зека, соловецких чекистов сильно хвалил: «Хорошо-то как! Молодцы, замечательное дело творите! Опишу, опишу!» …А мальчика-жалобщика после отъезда Максимыча расстреляли.

Сомневаюсь, что это легенда. Через два года после окончательного возвращения с Капри в СССР Горький, уже в роли «наркома» совлитературы, организовал поездку 120 советских писателей на Беломорстрой. Строило канал ОГПУ с применением рабского труда заключенных, в основном политических, - кулаков, спецов-«вредителей». Говорили, что стройка была сплошь усеяна их костями. Незадолго до этого руководителей ГУЛАГа за ударный труд наградили — Ягоду, Бермана, Когана, Рапопорта, Фирина, Френкеля. И вновь Горький говорил о них с восторгом, едва сдерживая слезы умиления: «Черти драповые, вы сами не знаете, что сделали...».

Его симпатии были однобоки, как и жалость. На родину Буревестник вернулся в разгар насильственной коллективизации. Разворачивалась одна из величайших трагедий — перелома народного хребта. Сотни тысяч семей ссылались на севера, на верную погибель. Нарастал очередной вал репрессий.

А что же великий гуманист? В статьях начала тридцатых Горький злобно нападает на Православие, русское зарубежье, одобряет политические процессы, коря ОГПУ за медлительность в расстрелах по отношению к подсудимым по делу Промпартии. «Если враг не сдается, его уничтожают», - таков лозунг писателя, приговор всем несогласным или просто безмолвным жертвам бесчеловечного режима. Статью под воинствующим заголовком напечатали «Правда» и «Известия», и она стала индульгенцией тем, кто раскулачивал, ссылал, сажал, расстреливал.

О главных жертвах, русских крестьянах, Алексей Максимович писал: «Вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень...». Чем не идейное обоснование геноцида?

Горький и пароход современности

В начале 1990-х, на гребне перестройки, профиль крупнейшего из советских классиков вдруг исчез с обложки журнала «Наш современник». Не стало его и рядом с «шапкой» «Литературной газеты».

Но, видимо, велика мощь тех, кто возносил автора «Песни о Соколе», лепил его «всемирную славу», воздавая по заслугам. Будь по-другому, постигло бы Горького-художника слова участь какого-нибудь Решетникова или Помяловского, а Горького-общественника — посмертная репутация профессионального русофоба, неистового революционного агитатора, певца ГУЛАГа.

Оправившись от временно замешательства, те влиятельные силы перехватили инициативу, сочиняя новые и новые панегирики «великому писателю». Кто стоит за новыми апологетами Басинским, Быковым, Калюжной — имя им легион, понять несложно с учетом того, кому Буревестник служил верой и правдой всю жизнь.

Загадкой, правда, остается факт возвращения профиля «классика» на фасад «Литературной газеты». Гадая над мотивом, подтолкнувшим к такому сомнительному, на мой взгляд, шагу весьма уважаемого мной главного редактора «ЛГ» Юрия Полякова, могу объяснить это лишь некими парадоксами фракционной борьбы, характерной для писательской среды.

Как бы то ни было, культ Горького живет и процветает вопреки объективным фактам и мнению российского читателя, в массе своей от Буревестника отвернувшегося. Впрочем, таких аномалий в нашей жизни много. До духовного исцеления России еще далеко.


В основе материал автора Станислава Смирнова. Фонд Возвращение.